Jun. 25th, 2012

runo_lj: (Default)
Мизес является хорошим примером того, что представляет собой современная "экономическая наука". Мы задаем экономическим теоретикам вполне конкретный и понятный вопрос: чему равна объективная меновая стоимость денег, чем определяется их покупная способность? И в ответ мы слышим от товарища Мизеса: покупная способность денег сегодня определяется их покупной способностью вчера. Замечательный ответ! Получается, что меновая стоимость денег в интерпретации австрийского гения предстает для нас неким феноменом субъективной человеческой памяти, причем никаких объективных оснований за этим Мизес не находит - ведь и вчерашняя покупная способность денег есть только результат воспоминания о позавчарашней их покупной способности, и так далее до бесконечности. Более идиотского и бессмысленного ответа, похожего на откровенное издевательство над разумом, трудно придумать! И тем не менее товарищ Мизес считается видным экономическим теоретиком, его откровенный кретинизм исследуют другие экономические теоретики, а его теоретические построения, которые зачастую сводятся к совершенно идиотской и бессмысленной тавтологии, становятся предметом больших научных работ и диссертаций. Конечно, можно сказать, что "астрийская экономическая школа" - это только некая секта, наподобие марксистской, но ведь и неоклассическая теория и т.н. "мейнстрим" не намного лучше - и у Маршалла, основателя этого "неоклассического" направления, мы на первых же страницах натыкаемся на откровенный мухлеж и наглое интеллектуальное мошенничество.

Вместе с тем, исследуя природу денег, мы отмечали, что деньги как специфический товар, который должен был стать объективной мерой стоимости для всех прочих товаров, с самого начала стремился избавиться от всего субъективного в себе - то есть максимально удалиться от субъективной потребительской и трудовой стоимости. В этом и состоит специфика денег: потребительская и трудовая стоимость товара, которые определяют затем его меновую стоимость, есть по своей природе величины глубоко субъективные, и поэтому товар, который должен был стать объективной мерой для всех товаров и всех экономических субъектов, должен был максимально избавиться от своей зависимости от каких-либо субъектов и субъективных стоимостей. В этом состоит суть денег, так как чем меньше в них субъективного - тем лучше и эффективнее они служат объективной мерой стоимости и средством обмена. И если потребительская и трудовая стоимость субъективны по своей природе , то понятно, что хорошие деньги не должны обладать никакой потребительской или трудовой стоимостью. Это не недостаток денег, это их преимущество, это требование самой их природы и той роли, которую они должны играть в экономике. А стало быть, фиатные деньги, потребительская стоимость которых равна нулю, а трудовая стоимость которых определяется издержками по печатнию бумаги и представляет собой весьма незначительную величину, никак не влияющую на стоимость денег, являются даже более деньгами, чем золотые и серебряные монеты.  

Более того, тот факт, что производством денег занимается государство - то есть институт, лишенный всякой субъективности - а стало быть, лишенный возможности наделять деньги какой-либо субъективной стоимостью (трудовой или потребительской), говорит нам о том, что стоимость денег формируется совершенно иначе, чем у всех прочих товаров. Меновая стоимость товара, как мы уже отмечали, формируется из соотношения множества субъективных потребительских и трудовых стоимостей этого товара для его покупателей и производителей. Но у денег нет частного производителя, их производством занимается государство, и при этом издержки по печатанию денег являются скорее технической, нежели экономической величиной - в экономике и в стоимости денег эта величина никак не присутствует (только в качестве статьи в государственных расходах). И у денег нет никакой потребительской стоимости.

И поэтому все попытки теоретически обосновать стоимость денег как стоимость обычного товара - то есть через спрос и предложение, которые порождаются субъективными величинами потребительской и трудовой стоимости, являются изначально абсурдными. Объективная меновая стоимость денег не может быть обоснована и выведена из субъективной стоимости денег для отдельных субъектов. Как раз наоборот: субъективная стоимость денег для отдельного человека всегда возникает после и следом за их объективной меновой стоимостью. Другими словами, сначала возникает объективная меновая стоимость денег, и только потом мы уже можем говорить о субъективной стоимости денег для отдельных субъектов. Субъективная стоимость денег есть функция их объективной покупательской способности, а не наоборот. И в этом и состоит специфика денег и их принципиальное отличие от всех прочих товаров: у обычного товара его меновая объективная стоимость рождается из субъективных потребительских и трудовых стоимостей, а у денег их субъективная ценность для отдельного субъекта рождается из объективной меновой стоимости, из их покупательской способности.   

Таким образом, объективная меновая стоимость денег, их покупательская способность, возникает вне всякой связи с субъективной потребительской или трудовой стоимостью. А значит, со стороны денег у нас нет никакой определенной величины стоимости - у нас есть только некая объективная количественная величина, которая равна совокупной номинальной стоимости денег. Но номинальная стоимость денег, изображенная на банкнотах, еще не есть стоимость как таковая, это просто некое количество денежных единиц - 1 млрд. рублей или 1 трл. долларов. То есть это просто некое количество, количество как таковое, количество неких условных единиц, стоимость которых еще никак не определена.

И для того, чтобы у денег появилась стоимость, они должны быть сопоставлены с товарными стоимостями. То есть товарным стоимостям должно быть приписано некое объективное количество денежных единиц. Тогда стоимость товаров будет выражена через денежные счетные единицы, а сами денежные единицы станут единицами стоимостями, то есть сами станут стоимостями. Государство не может сделать деньги стоимостью, оно может только принудить сделать их стоимостью. Стоимостью деньги делает экономика, то есть мир товарных стоимостей.

Поэтому и объективная стоимость денег возникает как результат выражения стоимостей товаров через денежные единицы. Только здесь и только так возникает стоимость самих денег. Субъективная стоимость денег для отдельных субъектов не имеет к этому процессу никакого отношения - так как деньги выпускаются государством как некое достаточно произвольное количество денежных единиц, и субъекты никак не могут повлиять на количество этих денежных единиц, они даже потребить их не могут. Но зато субъекты экономики формируют товарные стоимости - ведь товары имеют свою меновую стоимость, и эта меновая стоимость есть результат сопоставления потребительских и трудовых стоимостей товаров, а потребительская и трудовая стоимость по своей природе есть величины субъективные. И только здесь появляется и проявляется субъективный момент в оценке стоимости денег - опосредованно, через товарные стоимости.   
runo_lj: (Default)
Таким образом, специфика денежного товара заключается в том, что образование стоимости денег идет не от субъекта и субъективной стоимости в сторону объективной меновой стоимости, как у обычных товаров, а от объективной меновой стоимости в сторону субъективной стоимости. Сначала возникает объективная меновая стоимость денег, и только затем появляется субъективная ценность денег для каждого отдельного субъекта, обладающего и распоряжающегося каким-то количеством денег. И уже после этого субъективные оценки людей в отношении денег, вероятно, начинают оказывать влияние на формирование цен. Именно в такой последовательности и нужно исследовать проблему объективной и субъективной стоимости денег.

Поэтому мы должны признать, что все рассуждения Бем-Баверка о процессе формирования денежных цен можно смело отправить коту под хвост - они принципиально, фундаментально ошибочны, ошибочны в понимании самых базовых вещей и самой логики экономических процессов. Естественно, туда же мы должны отправить и все построения Мизеса с его теорией денег - это только еще один пример большого человеческого заблуждения и глупости. Возможно, для истории экономической теории Мизес еще может представлять какой-то интерес - как нам интересны представления древних о плоской земле, вокруг которой вращается солнце и планеты, но для экономической науки, претендующей быть именно наукой,  - а не зоопарком из тысяч шарлатанов, аспирантов и профессоров от экономики, зарабатывающих на жизнь преподаванием экономики и написанием статей на экономические темы, - Мизес и его писания не представляют никакого интереса.

Определить меновую стоимость денег мы можем только как соотношение номинального чистого количества денег и товарных стоимостей. Товарные стоимости при этом получают единообразное выражение через денежные единицы - то есть цены. А деньги при этом из простого количества условных введенных государством единиц превращаются в единицы стоимости, то есть и сами деньги становятся стоимостью.

То есть, на первый взгяд, мы приходим к классической количественной теории денег, которая, скажем, выражается через формулу Фишера: MV = PQ, где M - номинальная денежная масса, V - скорость обращения денег, P - уровень цен, а Q - количества товаров, или же через кэмбриджское уравнение: Ms = k PQ. Однако количественная теория (во всех своих вариантах) исходит из предпосылки, что зависимость между количеством денег и уровнем цен носит пропорциональный характер. Но насколько это правильно? То, что уровень цен - который отражает стоимость денежной единицы - является функцией от количества обращающихся денег, это бесспорно. Но ничто не говорит нам о том, что стоимость денежной единицы обратно пропорционально количеству денег. Количественные и монетаристские теории вообще очень мало что говорят нам о природе денег, и принимают деньги как нечто заданное и определенное, просто как объективное количество. Но очевидно, что как только у денег  - как просто количества неких условных единиц - появляется стоимость, у денег появляются и все свойства, характерные для стоимости. В том числе и субъективные проявления стоимости - ведь стоимость, как мы отмечали, не есть просто некая объективная величина, подобная физическим величинам, это величина порождена человеческим разумом и есть только некая идеальная мыслимая величина, а стало быть, избавиться от субъективности она не может. 

Проще говоря, на наш взгляд, количественные и монетаристские теории денег совершают другую грубую ошибку, прямо противоположную той, что совершали австрийцы: если австрийцы придавали стоимости денег субъективный характер и из этой субъективной стоимости денег пытались вывести объективную меновую стоимость денег и систему цен, то сторонники количественной теории денег и монетаристы, вполне справедливо рассматривая деньги как некое количество денежных единиц, которое первоначально вносится в экономику государством, совершают ошибку, когда на этом они останавливаются. Но деньги, обретя стоимость, немедленно проникают во все экономические отношения  - в том числе и на субъективный уровень определения потребительских и трудовых стоимостей товаров. Деньги становятся уже не только объективной стоимостью, но и стоимостью субъективной. И начинают влиять на экономику уже в качестве субъективной ценности. Поэтому пока нет теории денег, рассматривающей процесс формирования не только объективной, но и субъективной стоимости денег, мы ничего более-менее осмысленного сказать о влиянии денег на экономику не можем. Откуда, например, мы можем знать, что изменение количества денег приведет к пропорциональному росту цен, то есть к пропорциональному уменьшению стоимости денежной единицы? Если бы меновые стоимости товаров были абсолютно объективными величинами, это, наверное, было бы правильно. Но меновые стоимости есть результат субъективных оценок потребительской и трудовой стоимости товаров, и за этими оценками стоят не автоматы, а субъекты. Да и сами деньги, едва став достоянием субъекта, немедленно из объективной стоимости превращаются в стоимость субъективную. Поэтому пока нет связи между объективной и субъективной стоимостью денег и не определены отношения между ними, ничего определенного о формировании денежных цен и о влиянии денег на экономику мы сказать не можем.
runo_lj: (Default)
Впрочем, нас пока не интересует вопрос о влиянии денег на экономику в целом или процесс формирования денежных цен. Нас интересует вопрос о том, как образуется стоимость денег и как связаны между собой объективная и субъективная стоимость денег. То, что объективная стоимость денежной единицы падает по мере увеличения количества денег (при сохранении всех прочих равных условий) - это факт, который вряд ли можно поставить под сомнение. Причем, заметим, это верно не только в отношении фиатных денег, но и золота и серебра. В 1568 году французский философ Жан Бодэн в своем трактате «Ответ на парадоксы де Мальструа», анализируя причины резкого роста дороговизны в странах Западной Европы в XV—XVI вв., пришел к следующему выводу: «Я считаю, что высокие цены, которые мы наблюдаем сейчас, проистекают из четырех или пяти причин. Главная и почти единственная (на которую до сих пор никто не ссылался) заключается в обилии золота и серебра, которых в Королевстве значительно больше, чем четверть века назад…» Позднее о том же самом писали и многие другие - Дж. Локк, Д.Юм, Д. Рикардо и др. А потом Маршалл довольно убедительно показал, что для золота и серебра их собственная потребительская или трудовая стоимость также не является определяющей при формировании стоимости денежных золотых и серебряных единиц.

С определенной долей условности мы можем считать, что количество денег в номинальной стоимости, обращающихся в экономике, и есть величина предложения денег. Но в отличие от любого прочего товара, это предложение денег, исходящее от государства, само по себе еще лишено какого-либо экономического содержания. Производитель обычного товара ориентируется на величину издержек и на ту потребительскую стоимость, которую могут ему предложить покупатели. Исходя из этого, он производит заданное количество товара с заданной трудовой стоимостью. Ничего подобного в случае предложения денег не существует. Даже если количество денег остается неизменным, их "продавец" - государство - ничего не может сказать о том, какова их стоимость. Стоимость денег остается неопределенной до того момента, пока денежный товар не придет в соприкосновение с обычными товарными стоимостями. А стало быть, процесс формирования денежной стоимости носит принципиально иной характер, чем формирование стоимости обычного товара, и между денежным товаром и обычными товарными стоимостями всегда существует серьезный разрыв.

В этом я вижу серьезный недостаток всех классических количественных теорий денег, где деньги представляются только некоей вуалью, под которой скрыты обычные товарные стоимости. Но товарные стоимости не просто облекаются в денежную форму  - они придают деньгам саму стоимость, и между товарами и деньгами всегда существует определенный экономический разрыв. Конечно, стоимость денежной единицы будет зависеть от количества обращающихся денег - ведь если увеличивается предложение денег, то должна измениться и их реальная стоимость. Это очевидно, как-то иначе здесь и быть не может. Но на стороне денег нет субъекта, который бы мог понизить или повысить их стоимость, да и своей собственной стоимости у них нет. И изменение стоимости денег происходит исключительно со стороны товарных стоимостей - точнее сказать, со стороны экономических субъектов, производящих товары, и которые в какой-то момент просто повышают или понижают величину денежного выражения стоимости своих товаров, и со стороны субъектов, которые готовы или не готовы платить деньги за эти товары по таким ценам.

И за этим повышением или понижением денежных цен могут скрываться совершенно различные по своей природе экономические процессы. Колебание денежных цен может отражать колебания товарных стоимостей, а может стать результатом возникшего серьезного дисбаланса в процессе воспроизводства и потребления. Ведь сегодня уже доказано, что причиной инфляции далеко не всегда служит увеличение денежной массы. Кроме того, деньги служат важной формой капитала, сбережений и инвестиций, и поэтому становятся важным игроком во всей экономической системе. А стало быть, могут оказывать самостоятельное влияние на всю экономику, а не только служить способом отражения и выражения цен, как это представляется в количественных теориях денег.

Но в любом случае понятно, что денежный товар весьма специфичен и наделен множеством специфических свойств, которыми не обладет никакой другой товар. Мы также установили, что стоимость денежного товара формируется совершенно иначе, чем у прочих товаров - она всегда сначала возникает в сфере объективных меновых стоимостей, и только потом проникает в область субьективной стоимости, порождая субъективную стоимость денег для отдельных субъектов. Поэтому мы решительно отвергли австрийскую концепцию субъективной стоимости денег и мизесовскую теорию денег. Но и количественную теорию денег - в том числе в неоклассической или монетаристской форме - мы также должны признать неудовлетворительной. Очевидно, что никакой автоматической количественной коррекции между денежной массой и товарными стоимостями путем пропорционального изменения денежных цен произойти не может. Ведь став стоимостью, деньги уже начинают функционировать как стоимость, а стоимость всегда, в конечном счете, является величиной субъективной. И уже в качестве субъективной стоимости деньги начинают оказывать влияние и на формирование субъективной потребительской и трудовой стоимости, и на многие другие экономические процессы. Неоклассические теоретики - от Маршалла до Фридмана и современных монетаристов - совершенно игнорируют эти процессы, и ранее мы видели, как Маршалл путем откровенного интеллектуального мошенничества исключил этот аспект влияния субъективной стоимости денег на экономику из своего рассмотрения. 


Но мы игнорировать эти процессы не можем. И поэтому нам нужно четко понимать, как из объективной стоимости денег формируется их субъективная стоимость, и как эти две стоимости взаимосвязаны. Ни одна из ныне существующих экономических теорий ответа на этот вопрос не дает, предлагая либо чисто субъективную интерпретацию стоимости денег (австрийцы), либо чисто объективную, количественную (неоклассики и монетаристы). Но обе концепции однобоки, а потому ограничены, а значит, в конечном счете, в экономическом смысле они ошибочны - ибо в экономике нельзя игнорировать какую-то важную причинную связь, так как это неизбежно приводит к абсолютно ошибочным выводам.       
runo_lj: (Default)
Не могу не перепостить. Хорошо написал, шельмец.

Оригинал взят у [livejournal.com profile] nomina_obscura в Великий русский гамбит


200 лет назад, 25 июня 1812 года, император Александр I издал манифест о начале войны с Наполеоном. К тому моменту, когда Его Величество дописывало последние строчки манифеста, огромная армия Наполеона уже переправлялась по понтонным мостам через Неман, разливаясь бесконечной людской массой по нашей земле. Начало войны вызвало всплеск патриотизма среди людей неосведомленных - Наполеон до вторжения в Россию успел короновать себя императором, расстрелять горы людей, а также прославиться как тонкий дипломат знаменитой "в жопу пьяной" школы ("Ваша империя - старая проститутка, которую насилуют все, кому ни лень!" - Меттерниху, министру иностранных дел Австрийской империи) и потому военный конфликт с ним выглядел как борьба с полубезумным тираном, давно напросившимся на хорошую взбучку - и гробовое молчание среди людей осведомленных.

Дело в том, что общая численность Великой армии Наполеона составляла 675 000 человек + 225 000 резерва в Польше (в советской прессе другие цифры, но я руководствуюсь трудом Ле Донна, профессора из Оксфорда). Численность же войск русской армии составляла 230 000 человек. При этом во главе французов стоял Наполеон, лучший полководец эпохи, окруженный блестящим созвездием блестящих офицеров, с ореолом непобедимости, в то время как наше офицерство, будучи вне всяких сомнений не менее достойным, не имело славы и опыта наполеоновских маршалов. Более того, с начала Наполеоновских войн наши армии успели многократно проиграть наполеоновским войскам и потому имели перед ними определенный комплекс неполноценности. Наконец, даже если взять население двух стран ("Трупами закидаем!"), то во Франции (даже без союзников - хотя в союзниках была вся Европа) жил 71 миллион человек, тогда как в России, включая самые отдаленные уголки Империи - лишь 36 миллионов человек. В два раза меньше.

Итого, перед вами лучшая армия Европы, закаленная в десятилетии непрерывных боев, под предводительством лучших генералов эпохи, которая к тому же в три раза больше ваших сил и - как только что сообщили нам наши разведчики - она перешла границы вашей Империи еще вчера. Вы не можете закидать их трупами - у них больше трупов. Вы не можете из перехитрить, переиграть - у них лучше офицерство. Вы не можете пробить их за счет стойкости русских солдат - перед вами выдубленные бесконечными битвами псы войны. Ваши действия?
Правильно, разработать самый блестящий, самый тонкий, самый точный, самый восхитительный стратегический план XIX века. Шедевр, сравнимый с "планом Шлиффена". Поэму - написанную не стихами, но тщательно проработанными маршрутами отступления. Если мы не можем воевать с Наполеоном солдатами, офицерами и пушками, мы будем воевать с ними тем единственным, что у нас осталось.

Пространством. Разработанный немецким генералом Пфулем (начал карьеру еще при Фридрихе Великом, под началом Пфуля служил знаменитый Клаузевиц, один из главных военных теоретиков XIX века), план войны с Наполеоном предполагал планомерное, тщательное, упорядоченное отступление. Верста за верстой. Город за городом. Заставляя Наполеона оставлять гарнизоны. Организовывать заставы. Забывать про отставших и заболевших. Заставляя Великую Армию таять и таять с каждой пройденной верстой. Звучит гениально, логично и просто. С сегодняшней точки зрения. Но, как мы помним, начало войны вызвало прилив патриотизма, а тут вдруг выяснилось, что надо не бить Наполеона, надо молча отступать. Офицеры и солдаты рвались в бой, офицеры и солдаты хотели показать СПАРТУ! А скрюченный желчный немец заставлял отступать, отступать и отступать, без всякого героизма, но с максимальной осторожностью.

Отступление едва не вызвало бунт высшей знати - у которой помимо патриотического чувства были еще и те соображения, что французы вообще-то немножко грабили их имения - и потребовалось вся железная, нечеловеческая решительность императора Александра, чтобы настоять на выполнении плана стратегического отступления. Тем не менее, на полпути к Москве пришлось сменить главнокомандующего Барклая-Де-Толли, поскольку недовольство населения ("Почему отступаем? Ну и что что их в три раза больше! Это война, вам положено бессмысленно героически умирать, а вы что творите! Назад, назад, пошли на Наполеона, пошли!") достигло критической точки. В открытую говорили об измене. Барклая сменил Кутузов, также находившийся под прессом общественного мнения и исключительно из-за мнения вынужденный дать Бородинскую битву, поскольку сдать Москву без генерального сражения было решительно немыслимо.

Часто спорят, кто победил при Бородино, но это не имеет ни малейшего значения. К моменту Бородинской битвы война была выиграна, выиграна на бумаге, первоклассным планом и его первоклассным исполнением. Я боюсь даже представить, какой решительности и непреклонности стоило высшему имперскому руководству игнорировать все требования немедленной генеральной битвы (к которой, к слову, и стремился Наполеон), делая то, что нужно, а не то, чего ждут. По итогам блестящей стратегии Пфуля и столь же блестящей непреклонности Императора вместе с прекрасным тактическим управлением Кутузова и Барклая, Наполеон оказался в Москве 14 сентября 1812 года. В Москве гениальный корсиканский тактик, а также неважный стратег, самозванец, кровопийца, тиран, дегенерат, диктатор и безумец, обнаружил четыре вещи:

1. Скоро зима. Зимой в России холодно и голодно.
2. У него больше нет Великой Армии. Есть просто армия, потрепанная, в стадии сильнейшего морального и физического разложения.
3. Ближайший опорный пункт находится в Варшаве, за 1100 с лишним километров.
4. На коммуникациях орудуют безжалостные отряды русской легкой конницы, поэтому с тем же успехом Варшава могла быть на другой планете.

Еще через два дня начался знаменитый Московский пожар и стало совсем празднично. Наполеон сидел, смотрел на обгорелые руины, среди которых искали остатки еды его тощие солдаты, и пытался понять, как так получилось, что он до сих пор не проиграл ни одной битвы, но при этом полностью проиграл войну. За его плечами тихо посмеивался дух Георгия Победоносца, знавший, что бедный французский дурак впервые в истории Европы столкнулся с тотальной войной, войной не армией, но всем, что было: территорией, населением, временем, пространством, хлебными запасами, в конце-концов. Блестящей войной. Точно продуманной. Точно исполненной. За три месяца уничтожившей самую грозную военную силу Европы, которую до этого 15 лет ковыряли всем Евросоюзом и ничего не могли сделать.

Мне хочется верить, что в этот момент в Петербурге перед Государем и всем высшим имперским светом вышел в белом мундире Пфуль и просто молча поклонился под аплодисменты и крики "Браво!" (на самом деле под давлением лобби "ГДЕ СПАРТА? СПАРТУ ДАВАЙ!" он вынужден был уехать в Швецию, где, впрочем, получил полное благодарностей письмо Императора и вскоре вернулся ко двору).

Дальнейшее известно - французская попытка вырваться из московской ловушки, первое поражение у Малоярославца, отступление по выжженной Смоленской дороге, которую сам же Наполеон до этого и разграбил, стычка за стычкой, тающие на глазах войска и 1600 полумертвых солдатиков, переправившихся обратно через Неман 14 декабря, ровно там, где полгода назад начинали вторжение огромной лавиной. Отечественная война, представлявшая беспримерную, беспрецедентную стратегическую операцию, завершилась.

Что лучше всего - по итогам Отечественной войны мы не только отбились от самой страшной армии Европы с минимальными потерями, мы превратились в доминирующую силу на континенте и будем таковой 40 с лишним лет, вплоть до Крымской войны (для сравнения - СССР после Победы просуществовал 46 лет). Пользуясь увертливостью, хитростью, безжалостностью, стальной дисциплиной и непреклонной волей, с одними лишь лесами, полями, снегами и тщательно расчерченными картах, мы заберемся на Европейский Трон и будем затем играть с судьбами Европы следующие четыре десятилетия. Наша геополитическая гегемония выльется в небывалый расцвет русской культуры, русский человек наконец распрямится и скажет миру свое веское слово, русская нация из отдаленного восточного народа станет Держательницей Мира, а наши русские гении, вдохновленные светом Солнца Империи, выплавят золото нашей культуры, включая роман "Война и мир", лучший роман в истории человеческой цивилизации. Отечественная война 1812 года ляжет в фундамент нашего национального сознания, Отечественная война 1812 года станет для нас моментом рождения русской нации, той русской нации, которую мы знаем, любим и храним в своих сердцах.

Все то, что вы подразумеваете под словом "русский", все то, что делает вас русским, все то, что возвышает и высветляет вас над 6 миллиардами человеческих масс, все то, что составляет суть вашей русской души, родилось тогда, в 1812 году.

Склонимся же перед русскими солдатами и офицерами, прошедшими тысячи километров сначала до Москвы, а затем прошагавшими обратно, в сердце Европы. Склонимся перед русскими мужиками, плясавшими, когда их забирали в армию, и встречавшими французских гостей кнутами и вилами. Склонимся перед русскими генералами, ювелирно маневрировавшими войсками, раз за разом сбегая из пасти французского чудовища. Склонимся перед немцем Пфулем, обуздавшим русскую ярость стальным немецким планом. И склонимся перед императором Александром, сохранившим мертвенную решимость в самые страшные дни вторжения.

Их давно уже нет, но есть мы, русские, их духовные внуки и правнуки, и мы будем повторять и славить их имена из поколения в поколение, столетие за столетием, пока на Земле будет звучать наш великий русский язык. Слава России! Слава героям! Слава великому году Огня, выплавившему Русское Золото!

Ура! Ура! Ура!


runo_lj: (Default)
Ну а теперь давайте смотреть. Мы, наконец, нащупали главную проблему в вопросе о денежной стоимости, и теперь нам нужно лишь привести все изложенные ранее замечания и критические наблюдения в целостную логическую систему. Получилось несколько затянуто  - но я предупреждал! У меня не было своей целостной системы взглядов на эту проблему, и нам пришлось пробиваться через кучу ошибок и откровенной чепухи, которую нагородили на этом пути экономические теоретики. Но теперь, когда мы пробились сквозь эти нагромождения человеческих заблуждений и ошибок, мы можем попробовать выстроить свою собственную систему взглядов.

Итак, никакой собственной ценности и полезности у денег не существует. Поэтому стоимость денег - как объективная, так и субъективная, - возникает не из субъективных представлений человека о ценности денег, а из сферы обращения объективных меновых стоимостей. Каким образом? Как обычная меновая стоимость, которую в определенной пропорции можно обменять на какой-либо товар. Меновая объективная стоимость денег (их покупная способность) определяется денежными ценами товаров - чем выше денежные цены товаров, тем меньше стоимость денежной единицы, и наоборот.

В свою очередь, денежные цены также не могут формироваться из субъективной оценки денег со стороны покупателей и продавцов - как это утверждал Бем-Баверк. Это очень важно понимать. Мы ничего не можем сказать о субъективной ценности для нас ста рублей в отрыве от денежных цен на те или иные товары. Что такое сто рублей и какова их стоимость и ценность для нас - вопрос абсолютно бессмысленный вне тех товаров, которые мы можем купить за эти деньги по указанным ценам. Какова стоимость для нас 10 яблок - это мы сказать можем вне всякой связи с другими товарами и стоимостями. Мы можем оценить потребительскую стоимость этих 10-ти яблок и, если мы их вырастили, также их трудовую стоимость, вне всяких меновых объективных стоимостей обмена. А вот что такое 100 рублей и какова их стоимость вне денежного товарного обмена - этого мы сказать не можем.

Но. Вот здесь начинаются тонкости. В концепции "вмененной ценности денег" Мизеса (от которой он, впрочем, позднее отказался, и совершенно зря) предполагается, что субъективная стоимость денег для нас равна их субъективной меновой стоимости. То есть сравнивается субъективная ценность какого-то количества денег для нас с субъективной потребительской стоимостью товара, который мы можем приобрести на эти деньги. И здесь и Мизес и тем более Бем-Баверк в стремлении сохранить стройность своей субъективной теории стоимости совершают грубую логическую ошибку. Ведь такое представление об обмене денег на потребительскую стоимость опять-таки предполагает, что у денег существует какая-то своя отдельная ценность, которую мы и сравниваем с потребительскую стоимостью товара. И в результате этой логической ошибки Бем-Баверк и Мизес попадают в тот замкнутый круг, о котором мы говорили: стоимость денег зависит от их субъективной оценки, а субъективная оценка денег зависит от их объективной покупательской способности. Все дальнейшие построения Мизеса (в частности, упоминавшаяся "теорема денежной регрессии") призваны разовать этот порочный круг - и, конечно, в итоге получается совсем уж чепуха. 


Но для того, чтобы разорвать этот порочный круг, нужно лишь признать, что субъективная теория стоимости на деньги не распространяется - точнее сказать, в отношении денег она работает совершенно иначе. Она отчасти верна только в отношении обычных товаров (отчасти - так как  в австрийском варианте она не учитывает еще и субъективную трудовую стоимость), а вот в применении к деньгам стоимость формируется совершенно иначе. Субъективная стоимость денег сама по себе не существует. Она всегда возникает из сферы меновых стоимостей - то есть из потребительских и трудовых стоимостей других товаров. Поэтому сравнить субъективную стоимость денег с какой-либо стоимостью мы можем лишь как одну субъективную стоимость какого-то одного товара с другой субъективной стоимостью другого товара. Проще говоря, субъективная стоимость денег всегда выступает в качестве альтернативной стоимости: отдавая деньги за какой-то один товар, мы тем самым отказываемся от приобретения на эти деньги какого-то другого товара, и сравниваются не стоимость денег со стоимостью товара (это сделать невозможно, так как своей стоимости у денег нет), а стоимости двух или множества различных товаров, которые мы можем приобрести на те же деньги. Еще раз повторяем: у денег нет своей стоимости вне товарных стоимостей, и поэтому стоимость денег всегда есть производная величина от товарных стоимостей. Поэтому и сравнение стоимости денег со стоимостью товаров может происходить только как сравнение различных товарных стоимостей.  


В чем же тогда заключается субъективная стоимость денег? Вот в том и заключается, что субъективная стоимость денег есть величина альтернативных стоимостей товаров - потребительских и трудовых. Мы можем даже ввести понятие "потребления" денежной стоимости, понимая под этим расходование денег, и "производства" денежной стоимости, понимая под этим денежный доход. Но откуда может возникнуть денежный доход? Только из нашего заработка, то есть из нашего труда, и тогда денежный доход будет для нас представлять субъективную величину трудовой стоимости. Соответственно, и денежное потребление осуществляется как расходование денег на предметы потребления, и деньги для нас будут представлять субъективную потребительскую стоимость. Поэтому, строго говоря, субъективных стоимостей у денег должно быть две - трудовая и потребительская. И, как и во всех прочих случаях, субъективная потребительская стоимость денег при увеличении их количества будет падать, а их субъективная трудовая стоимость будет расти. 


У Бем-Баверка приводится хороший пример  - процитируем его полностью:

Далее, всем известен тот факт, что легкомысленные люди, моты и т. д. любят нередко бросать деньги горстями даже за самые бесполезные на свете вещи, или, выражаясь на нашем техническом языке, что на множество вещей, попадающихся им на глаза, они предъявляют очень интенсивный спрос. На чем же основывается эта интенсивность? Разумеется, не на высокой субъективной ценности, какую имеет в их глазах товар: ведь они платят большие суммы денег даже и за такие вещи, которые им совсем некуда девать, которые, следовательно, не могут представлять для них высокой потребительной ценности. Очевидно также, что интенсивность спроса не зависит в данном случае и от крайне высокой платежеспособности покупателей, так как эти лица зачастую предаются самому бешеному мотовству именно тогда, когда их состояние уже растрачено и они запутались в долгах. Очевидно, что настоящая причина рассматриваемого явления заключается в легкомысленном отношении этих людей к деньгам, которые представляют в их глазах ничтожную ценность.
       
Этим примером Баверк доказывает, что ценность денег является субъективной величиной. И это правильно, субъективная величина денег и в самом деле существует, хотя совсем не так, как это представляет Бем-Баверк. Но здесь важно другое: Бем-Баверк объясняет такое поведение мота исключительно его легкомысленным характером, то есть глубоко психологическими факторами. Но для экономики психология сама по себе не интересна - для экономики экономическое поведение людей дожно быть объяснено не из каких-то иррациональных причин, а причин вполне рациональных и экономических. Почему же мот, а также многие женщины, которые находятся на содержании у своих богатых мужей или любовников, а также богатые молодые наследники так часто транжирят деньги - причем даже тогда, когда количество этих денег у них невелико? Очевидно, что субъективная потребительская стоимость для них уже не может быть мизерной величиной - так как денег у них не так много. Ответ состоит в том, что деньги для них не представляют никакой ценности, так как они их не заработали. То есть отсутствие трудовой субъективной стоимости денег обесценивает в их глазах эти деньги, и деньги для них представляют только субъективную потребительскую стоимость - которую, конечно, и нужно обращать в потребительскую стоимость товаров, то есть в реальное потребление. 


Вот об этой составляющей субъективной стоимости денег - о том, что деньги есть не только некая величина покупной способности, на которую можно приобрести потребительскую стоимость, но еще и величина проданного труда, которая должна быть как-то компенсирована, экономическая теория совершенно забыла. То есть мы должны констатировать, что, говоря о субъективной стоимости денег, мы должны подразумевать не только альтернативную потребительскую стоимость, но и альтернативную трудовую стоимость. То есть у денег, как и у всякого товара,  есть две субъективные стоимости - потребительская и трудовая.       
runo_lj: (Default)
Идем дальше. Мы уже неоднократно говорили, что все основные ошибки в экономической теории возникают из ошибочной теории стоимости. Стоимость - ключевое экономическое понятие, и если здесь допускается ошибка, то и вся экономическая теория  - от вопроса формирования цен до теории денег - становится глубоко ошибочной, и в какой-то момент она приходит в откровенно абсурдным выводам. Марксизм и австрийская теория стоимости - самые яркие примеры этого. Ключевая ошибка в австрийской теории стоимости состоит в том, что в ней стоимость всегда фигурирует только как потребительская ценность, или полезность, и в ней отсутствует другая стоимость - трудовая, которая есть совершенно отдельная стоимость и которая вместе с потребительской стоимостью и составляет те две фундаментальные силы, которыми управляется вся экономика и все экономические отношения. Это что-то вроде силы притяжения и силы отталкивания, или что-то вроде двух гирь на двух чашах весов стоимости, под действием которых колеблется стоимость, цены, ресурсы, покупная способность денег, занятoсть и все прочие экономические величины. Эти две силы, эти две величины и управляют всей экономикой.


Поэтому, если мы говорим о субъективной стоимости денег, мы должны понимать, что субъективная стоимость денег должна содержать в себе не только потребительскую стоимость (ПС), или полезность, но и трудовую стоимость (ТС). Австрийцы всюду говорят только о полезности денег, понимая под этим потребительскую стоимость денег, но нигде и никогда не говорят, что, вообще говоря, на деньги не только можно купить какую-то потребительскую стоимость, но за деньги мы можем продать свой собственный труд. А стало быть, деньги для нас могут представлять не только какую-то величину субъективной ПС, но и величину ТС. В самом деле, ведь мы не рисуем деньги сами, они не валяются на земле у нас под ногами, и прежде чем рассуждать о ПС денег, мы сначала должны каким-то образом их заиметь. И для большинства людей единственным способом получения денег является их заработок и их труд, то есть обмен своего труда на деньги. Мы затрачиваем свое время, свои усилия - и взамен получаем деньги. И поэтому здесь деньги уже имеют для нас вполне определенную стоимость - субъективную трудовую стоимость. То количество денег, которое мы получили в качестве заработка, представляет для нас определенную величину субъективной трудовой стоимости.

И эта величина трудовой стоимости, заключенной в деньгах, ничем не отличается от трудовой стоимости, которую бы мы вложили, скажем, при производстве собственного товара в рамках собственного производства. Но в случае собственного производства ТС и ПС вещественно воплощены в одном и том же товаре - товаре, который мы сами производим и который мы сами же потребляем. В случае же разделения труда и наемного труда, наш труд овеществлен в одном товаре, который нам не принадлежит, а потребительская стоимость овеществлена в другом товаре, который также нам не принадлежит. И связь между трудовой стоимостью в одном товаре и потребительской стоимостью в другом товаре осуществляется посредством денег: мы сначала обмениваем наш труд на какое-то количество денег, а затем обмениваем эти деньги на какую-то потребительскую стоимость, покупая на эти деньги нужный нам товар или набор товаров.

Примерно то же самое происходит и в случае, когда производитель продает свой товар. Для него его товар есть только некая величина трудовой стоимости, и получая за него деньги, он получает денежное выражение трудовой стоимости своего товара. А затем уже он покупает на эти деньги нужный ему для потребления товар, таким образом посредством денег превращая трудовую стоимость своего товара в потребительскую стоимость.

Это ключевое звено в денежно-товарном обмене - трудовая стоимость - в австрийской теории полностью отсутствует. А потому у них все немедленно повисает в воздухе, и они попадают в замкнутый круг. Но нужно лишь понять, что деньги вовсе не всегда выступают только в качестве потребительской стоимости, которая сравнивается с потребительскими стоимостями товаров, но что деньги попеременно для продавцов и покупателей служат выражением потребительской и трудовой стоимости - и все встанет на свои места, и порочный круг будет разорван. 

Но каким бы образом мы ни получили деньги - продав свой труд или произведя и продав свой товар - эти деньги служат для нас объективной мерой нашей субъективной стоимости труда. 100 рублей, который мы заработали, представляют собой, с одной стороны, совершенно объективное количество меновой стоимости, а с другой - некое количество нашей субъективной трудовой стоимости. И теперь мы берем эти 100 рублей и идем на рынок или в магазин, чтобы купить на них что-нибудь вкусное и полезное - то есть чтобы обменять субъективную трудовую стоимость, заключенную в этих 100 рублях, на какое-то количество субъективной потребительской стоимости, заключенной в тех товарах, которые мы сможем купить на эти деньги. Заметим, что 100 рублей уже вовсе не являются для нас чем-то, что не обладает никакой стоимостью: нет, эти 100 рублей уже есть для нас вполне определенная стоимость - стоимость нашего труда, в этих 100 рублях уже заключена вполне нам понятная и осязаемая нашими мозолями и спинным мозгом величина - величина субъективной трудовой стоимости. Денюжки уже обрели для нас свою стоимость - это пока что не "полезность" и не потребительская стоимость, но это тоже стоимость - только трудовая. И мы отправились в магазин как раз для той цели, чтобы превратить эту трудовую стоимость, содержащуюся в 100 рублях, в "полезность" - то есть в потребительскую стоимость.
runo_lj: (Default)
Итак, изрядно покружив за признанными теоретиками от экономики, мы лишь признали полную вздорность и бессмысленность всех их теорий и открытий. Но стоило нам обратиться к нашей теории стоимости - и мы тут же обнаружили твердую почву под ногами. Теперь все для нас предстает в понятном, банальном и даже обыденном свете, и нам не нужно прибегать к каким-то хитрым понятиям и конструкциям, не нужно открывать какие-то теоремы и заниматься прочей чепухой, которой занимаются великие экономисты. Все становится понятным и естественным, на уровне обычного здравого смысла и житейского опыта.

Деньги, которые мы получили, есть для нас некая величина субъективной трудовой стоимости. Причем эта ТС уже существует для нас в этих деньгах, она воплощена для нас в этих деньгах. То есть стоимость денег есть для нас факт прошлого и настоящего  - ведь мы уже затратили свой труд и получили за него эти деньги, и эти деньги в данный момент лежат у нас в кармане. В то же время эта ТС, содержащаяся в деньгах, есть для нас только стоимость "пассива", и ее нужно обратить в "актив"  - то есть в потребительскую стоимость, во что-нибудь вкусное, полезное, доставляющее нам радость, удовольствие и восполняющее наши силы. Поэтому те же самые деньги представляют для нас и некую величину субъективной ПС  - но при этом величину только потенциальную, которую нужно актуализировать, сходив в магазин и обменяв деньги на что-нибудь вкусное и полезное. То есть те же самые деньги есть некая величина потребительской стоимости, но не в настоящем, а в будущем.

Таким образом, деньги связывают наши трудовые затраты в прошлом с будущим потреблением. Никакой "денежной регрессии" в прошлое, о которой лопотал Мизес, не существует: деньги существуют для нас в настоящем, и при этом они олицетворяют для нас трудовую стоимость прошлого и потребительскую стоимость будущего. Поэтому и субъективная стоимость денег может быть определена только в результате сопоставления тех усилий и мук труда, которые мы затратили в прошлом для получения этих денег, с тем удовльствием и пользой, которые мы можем получить в будущем, обменяв деньги на ПС какого-нибудь товара. И разница между ПС, которую мы получим за эти деньги в будущем, и ТС, которая образовалась из нашего труда в прошлом, и будет составлять субъективную стоимость денег. Если ПС больше ТС - значит, мы получили больше, чем отдали во время труда, значит, мы получили выгоду. И эта экономическая выгода и должна определять стоимость денег. То есть здесь происходит все ровно то же самое, что и при обычном товарном производстве и товарном обмене.

Само собой понятно, что количество тех денег, которые мы получили, должно соответствовать денежным ценам товаров, которые мы сможем купить на это количество денег. И если мы за свой труд получили 10 рублей, и потом этих 10 рублей не хватает даже на то, чтобы восполнить свои силы  - значит, нас где-то сильно наебали: либо мы слишком продешевили, продавая свой труд, либо торговцы товарами слишком задрали цены. Хотя, конечно, вполне возможно, что наш труд просто оказался ненужным или не слишком полезным (но об этом думать не хочется). В любом случае, продавая свой труд или произведенный нами товар, мы ориентируеся на цены всех прочих товаров, которые мы сможем потом приобрести на вырученные деньги. Но временной лаг, временной разрыв здесь все равно обязательно присутствует  - и чем дольше длится цикл по производству товара и его продаже, тем больший возникает разрыв между тем моментом, когда мы оценивали стоимость своего труда и стоимость производимого нами товара, и моментом, когда этот товар, наконец, будет произведен и мы сможем реализовать ТС, воплощенную в деньгах или произведенном товаре, в ПС тех товаров, которые мы хотели бы купить на эти деньги. То есть денежное выражение цен само по себе создает предпосылки для стоимостного разрыва  между производством и потреблением, и тем самым может спровоцировать возникновение серьезного дисбаланса в производственно-потребительском цикле. 

Но это только заметки на полях, вернемся к вопросу о стоимости денег. Что будет происходить, если количество денег у нас будет увеличиваться? Ровно то же самое, что происходит и с любым другим товаром -  субъективная ПС денег будет падать, а субъективная ТС денег будет возрастать. С точки зрения потребления, каждый дополнительный рубль будет представлять для нас все меньшую ценность, но с точки зрения затрат, каждый новый рубль будет обходиться нам все дороже. То есть здесь мы будем наблюдать все то же самое, что и при простом товарном производстве.


  
Отличие от товарного производства здесь будет состоять лишь в том, что:

1. ПС и ТС будут овеществлены не в товаре, а в деньгах.

2. Соответственно, между ТС и ПС всегда будет существовать определенный временной лаг, о котором мы говорили выше (при товарном замкнутом производстве этого лага не существует, так как момент потребления совпадает с моментом завершения труда, и при этом ТС и ПС существует в одном и том же товаре). Деньги позволяют "разнести" ПС и ТС не только в пространстве (то есть между разными товарами), но и во времени - и теоретически этот временной лаг может быть бесконечным, то есть ПС денег может быть удалена от ТС на значительную величину - что, вообще говоря, и становится главной причиной возникающих экономических дисбалансов и последующих экономических кризисов.

3. Величины ПС и ТС будут существовать не сами по себе, только как субъективные стоимости, а будут соотнесены с объективными величинами меновых стоимостей, выраженных в деньгах. В самом деле, как мы уже отмечали ранее, мы ничего не можем сказать о величине ПС денег, не зная, что и сколько мы сможем купить на эти деньги на рынке. Так же и ТС в деньгах представляет собой довольно бессмысленную величину, если она не соотнесена с денежными ценами товаров - мы не можем сказать, много ли или мало ТС содержится в 100 рублях, которые мы получили за свой труд, если мы не знаем, что представляют собой эти 100 рублей в мире денежных стоимостей. Субъективная стоимость денег, как мы отмечали, всегда соотнесена с объективной покупательской способностью денег и возникет после нее, и это верно как в отношении ПС, так и ТС.

Но реальная стоимость денег, находящихся у нас в кармане, определяется разницей между ПС и ТС. И чем больше у нас денег, тем меньшую стоимость они для нас представляют  - ведь ПС падает, а ТС растет. В какой-то момент ПС станет равной ТС, и деньги для нас станут лишними - в точности так же, как излишними становится для нас обычный товар при его производстве в рамках отдельного хозяйства. На наш взгляд, только из этого понимания природы стоимости денег мы и можем определить, до какого момента люди готовы хранить деньги у себя в кармане, когда они готовы их тратить, и с какого момента они начинают искать применение деньгам не в потреблении или сбережении, а в инвестировании и в создании из денег денежного капитала. То есть из этого простого и естественного понимания стоимости денег, прямиком вытекающего из нашей теории стоимости, мы находим ответы на все те вопросы, над которыми бьются экономисты - от Маршалла до Кейнса и Фридмана. То есть мы уже вплотную подошли к вопросу о возникновении из денег капитала, долга и процентной стоимости денег. И все это - без каких-либо произвольных допущений или натянутых схем.

Profile

runo_lj: (Default)
runo_lj

August 2012

S M T W T F S
    1 2 3 4
56 78 9 10 11
1213 14 15 161718
19202122232425
262728293031 

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 01:28 pm
Powered by Dreamwidth Studios